Роман Шишков рассказывает о жизни и творческой судьбе Ксении Некрасовой в рубрике избранных статей одноименного литературно-критического проекта #скала.

Не дай мне бог сойти с ума.
Нет, легче посох и сума;
Нет, легче труд и глад.

             Александр Пушкин

Роман Шишков // Формаслов
Роман Шишков // Формаслов

Бывают поэты, от которых остаются одни анекдоты (случаи из жизни), словно бы эти судьбы лишены сухих биографических справок изначально. Таких поэтов принято называть «не от мира сего» (хотя какие вообще поэты от мира сего?). Такой была Елена Гуро, таким был чудак Хлебников. К этой же плеяде принадлежит не громкое, но звучащее имя Ксении Некрасовой – настоящей блаженной русской поэзии.

А я недавно молоко пила –
козье –
под сочно-рыжей липой
в осенний полдень.
Огромный синий воздух
гудел под ударами солнца,
а под ногами шуршала трава,
а между землёю
и небом – я
и кружка моя молока,
да ещё берёзовый стол –
стоит для моих стихов.

Ксения Некрасова является одним из важнейшим русских поэтов, писавших верлибром – нерифмованные и неритмизованные стихи (хотя, конечно, они ритмизованны внутренней силой). С этим фактом отчасти связана её неизвестность широкой аудитории: в своём письме Сталину (да, и такое было в её биографии) она писала: «В 1948 году меня перестали печатать, объясняя свой отказ тем, что стихи, написанные белым стихом, будут непонятны массам, что они больше относятся к буржуазным, то есть к декадентской западной литературе, а не к нашей простой действительности… Несколько лет мне ставят нелепые барьеры, и я бьюсь головой о стенку». Сама она не знала, что пишет верлибры, называя их белыми стихами.

Ксения Некрасова. Художник Художник Василий Миняев // Формаслов
Ксения Некрасова. Художник Василий Миняев // Формаслов

Ксения не была мистификатором или лгуньей, но была знатной фантазёркой, поэтому биография её, как уже упоминалось, содержит и белые, и размытые пятна, хотя кое-какие факты нам всё же известны.
Родилась Ксения в январе 1912 года в селе Ирбитские Вершины Екатеринбургской губернии (ныне вымирающий посёлок Алтынай в Свердловской области). В автобиографии она писала: «Родителей своих не помню. Взята была из приюта семьёй учителя на воспитание», но в то же время могла рассуждать, что она – царская дочка с двойным именем Ксения-Татьяна, спрятанная инженером в годы революции. Из раннего детства ей якобы запомнилась приезжая дама – очень красивая и хорошо одетая, привозившая ей дорогие подарки. Кто эта дама, ей не говорили. Ещё один эпизод: её, маленькую, привели в лесной скит, где собралось много народу. И священник, подняв её на руки, перекрестил ею толпу. Иногда она называла себя и дочкой Григория Распутина… В общем, сама создавала вокруг себя сказку.

Я полоскала небо в речке
и на новой лыковой верёвке
развесила небо сушиться.
А потом мы овечьи шубы
с отцовской спины надели,
и сели
в телегу,
и с плугом
поехали в поле сеять.
Один ноги свесил с телеги
и взбалтывал воздух,
как сливки,
а глаза другого глазели
в тележьи щели.
А колёса на оси,
как петушьи очи, вертелись.
Ну а я посреди телеги,
как в деревянной сказке, сидела.

Ксения Некрасова. Фото из архива Веры Прокопьевой. Ирбит, 1929 год // Формаслов
Ксения Некрасова. Фото из архива Веры Прокопьевой. Ирбит, 1929 год. Журнал “Формаслов”

В той же автобиографии Ксения вспоминала, что «стихи начала писать давно, лет с 8». В 1937 году журнал «Октябрь» напечатал подборку стихов молодой Некрасовой – это был её дебют. Поэт Николай Асеев написал такое предисловие: «Свойство видеть великое в малом – вот идея Ксении Некрасовой». В 1937-1941 она училась в Литературном институте, который не окончила из-за войны. В конце 1930-х годов поэтесса встретила своего будущего мужа Сергея Высотского, работавшего горным инженером. Вскоре родился сын Тарас. И всё бы хорошо, но, как это часто бывает, деревянная сказка обернулась «нашей простой действительностью» с её потерями и болью.

Ночь, обезглавленная взрывами,
уставилась из стены,
до жути квадратнобокие
чернели ямы из глазниц.
А из разбитых углов
обнаженный, как кровь, кирпич.
А может, и нет
четвёртой стены
Может,
это сама война
выставилась на нас двоих.

Летом 1941 года персонал шахты, где работал муж Некрасовой, вместе с семьями был отправлен в эвакуацию. По дороге эшелон бомбили, всех ехавших высадили в поле, и грудного сына Тараса убило осколком прямо у Ксении на руках. У самой Ксении контузило правую руку, что только усугубило полученный ею в 30-ых травматический энцефалит. Она больше не могла работать – руки не слушались её (поэтому у неё и был детский почерк и неровные строчки). Через несколько недель поезд прибыл в городок Сулюкта, там тяжело заболел Сергей Высотский. Поэтесса жила милостыней. Позднее, в одном из своих писем Некрасова писала, что её тогда «спасли стихи». Осенью 1942 года Ксения отправилась искать русский храм, чтобы, как она сама потом рассказывала, умереть на его пороге и быть похороненной по православному обряду. Кто-то рассказал ей, что ближайший действующий русский храм находится в Ташкенте. Дорогу в двести километров она преодолела пешком.

А земля наша прекрасна.
И, может быть, одинока
среди пламенных солнц
и каменно-голых планет.
И вероятней всего,
что сами мы –
ещё не выросшие боги,
живущие под воздухом целебным
на нашей зелёной
и сочной земле.

В Ташкенте Ксения знакомится с Анной Ахматовой, которая высоко оценила её талант, сказав: «За всю жизнь я встречала только двух женщин-поэтов. Марину Цветаеву и Ксению Некрасову». Ахматова в каком-то смысле стала для Ксении ангелом-хранителем. «Это поэт. А поэту можно всё», – объясняла Ахматова чудачество своей гостьи. Ксения любила Ахматову, посвящала ей стихи:

Вот проходит мимо
Женщина
Под рябью…
Голова седая,
А лицо как стебель,
А глаза как серый
тучегонный ветер…
– Здравствуйте, поэт, –
Сказала я учтиво.

Ксения Некрасова. Портрет Роберта Фалька // Формаслов
Ксения Некрасова. Работа Роберта Фалька. Журнал “Формаслов”

Вот что пишет об их взаимоотношениях поэт Валентин Берестов в своих воспоминаниях:
«Поэтесса Некрасова. Муж сошёл с ума, сын умер, сама полусумасшедшая. Открыла грудь перед Ахматовой: “У меня нет насекомых”. Это рассказала мне Надежда Яковлевна [Мандельштам – прим.ред.]. Сумасшедшего мужа она домыслила для полноты образа. Мне было понятно, почему Ксения Некрасова, приехав в Ташкент из своего горного кишлака, куда её, москвичку, загнала военная судьба, поселилась прямо у Ахматовой в её узенькой комнатушке. У Ксении не было семьи. Своею семьёй она считала хороших поэтов: чем лучше поэт, тем он для неё роднее. Вот и пришла к Ахматовой, как к родственнице.
Опекавшие Ахматову дамы (они получили прозвище “жён-мироносиц”) советовали Анне Андреевне прогнать Ксению. Один из таких разговоров был при мне. И я помню царственный ответ: “Поэт никого не выгоняет. Если надо, он уходит сам”. И я понял: для того чтобы быть и оставаться поэтом, нужно жить по каким-то высоким правилам. <…>
Ксения привезла Анне Андреевне свои стихи. Многое она написала уже в доме у Ахматовой. Стихи стали в списках распространяться среди эвакуированных интеллигентов. Нравились они не всем. Критик Корнелий Зелинский, как записано у меня в дневнике, назвал их “кискиным бредом”. Ахматова нашла в них истинную поэзию».

Жаловалась Анна:
– А я встала рано
И в окно увидела цветы…
А в моём стакане
Розы с прошлых вёсен –
всё не сохли розы.
Из друзей никто мне нынче
Не принёс весны.

Не только Ахматова, но и многие другие литераторы ценили талант Некрасовой: например, писатель и Ксюшин земляк Михаил Пришвин записал в дневнике, что у таких людей, как Хлебников, Розанов и Некрасова «души сидят не на месте, как у всех людей, а сорваны и парят в красоте». Её почитали Юрий Олеша, Михаил Светлов, Борис Слуцкий (её однокашник). Ей помогал Степан Щипачёв и Евгений Евтушенко. Даже Алексей Толстой – известный эстет, выписывал к себе в тетрадь её стихи.
Но, несмотря на признание великой Ахматовой (которая, к слову, сама была в те года полуопальной) и других, литературная судьба у Ксении тоже вышла трудной. Конечно же, к Некрасовой относились с подозрением и из-за её юродивости (хотя к ней больше подходит слово «блаженность»), стоит вспомнить хотя бы один эпизод, связанный с поэтом Маргаритой Алигер.

Будет холм надо мной,
как над всеми,
хорошо бы на краю села…
Крестик небольшой
в ногах поставить
в честь того,
что русская была.

Однажды в редакции «Нового мира» Алигер показали вёрстку стихотворений Ксении Некрасовой, и те очень ей понравились. Она сказала об этом вслух, но, когда заведующая отделом поэзии предложила сказать то же самое автору, Алигер отказалась: «Это совсем разное: стихи и их автор. Я с ней общаться не умею. Не получается как-то… Всё-таки она… – идиотка!». А Ксения была рядом и всё слышала. «Сказать, что я растерялась, это значит ничего не сказать, – с горечью вспоминала Алигер – сказать, что я пришла в ужас, это тоже очень мало и бледно. Я не помню в жизни своей какой-либо хоть отдалённо похожей минуты. У меня словно железом перехватило горло, и из глаз брызнули слёзы…
– Ксения… Простите, простите меня! – лепетала я, задыхаясь от стыда, от муки, от страдания… Я схватила её за руку, я готова была прижать к губам эту плотную, широкую, чистую ладонь, и она не отнимала её, продолжая улыбаться. И вдруг сказала громко, просто и отчётливо:
– Спасибо вам. Спасибо, что вы так хорошо говорили о моих стихах.
И были в этих словах такая чистота и отрешённость, такое покойное и непобедимое человеческое достоинство, которые я никогда с тех пор не могу ни забыть, ни утратить».

Давай присядем здесь –
в тени листвы –
и будем лица проходящих
читать, как лучшие стихи.

Один из первых исследователей творчества Некрасовой поэт Татьяна Бек писала об особенностях её поэтики: «Ксюшины строки, они и старинные (традиция), и молодые (новизна), – у них основательное фольклорное начало и легчайший, сюрреалистический, вибрирующий полёт. В этом смысле она, как никто, близка к парадоксу великого “председателя Земшара” Хлебникова. Стихи Велимира и Ксении можно сопоставлять в разнообразных ракурсах – остановимся лишь на их общей склонности к вдохновенному словотворчеству. Если хлебниковские неологизмы сногсшибательно, воинственно, резко новы, то ксюшины – женственно податливы, нежны, пластичны: надширие небес, черноволосье лип, дарохраненье лет, яснолунная тишина. Неологизмы Хлебникова – с гениальной агрессией взрывают язык изнутри, его кособоча; Ксюшины – к родной речи мягко льнут, самовыстраиваясь по её надежным архаичным лекалам. Читая Хлебникова: “Так быть не может!”. Читая Ксюшу: “Странно, неужто такого слова не было до неё?” Здесь не только два типа лексического поведения – здесь два нрава, два характера». Ещё Некрасову роднит с Хлебниковым то, что она не берегла рукописи, часто писала на клочках бумаги, из-за этого порой не до конца ясна композиция, структура стихотворения, некоторые составлены из фрагментов разных стихов.

Подошвы гор погружены
в тенисто-пышные сады.
В спортивной клетчатой рубахе
на камне юноша сидит.
Лежат лопаты перед ним
и черепки от выветренных царств.
А он на камне всё сидит
и всё забытые стихи
на древне-алом языке
задумчиво поёт.

В 1944 году Ахматова проводила Некрасову в Москву и дала рекомендацию для вступления в Союз советских писателей. Благодаря ей Ксении дали писательский паёк. Но в Союз Некрасову так и не приняли. Она в отчаянии говорила:

Ксения Некрасова. Работа Роберта Фалька. Журнал "Формаслов"
Ксения Некрасова. Работа Роберта Фалька. Журнал “Формаслов”

«Ах, да что они от меня хотят? Я вот как та берёза – растёт, шелестит, радуется, пахнет». Она писала поэту Константину Симонову: «Константин Михайлович, я гибну, одной не выбраться, помогите мне, пожалуйста», но он смог только опубликовать её небольшую подборку стихов. В пресловутом письме Сталину она писала: «Моя неприспособленность к работе объясняется врачами травматическим энцефалитом – физически я работать не могу и письменную работу производить тоже не могу, так как дрожит и устаёт рука, да и мысли мои направлены в сторону стихов, а уж на остальное сил не остаётся. Свои-то стихи я хотя и медленно и с трудом, но всё-таки записываю».
В то же время она писала своему мужу Сергею: «Перешагивай, Серёженька, мелочи жизни. Будь духом крепче и выше людей… Выживает тот, у кого большая душа и понимающий ум. Не ищи помощи у людей, а ищи силу побороть препятствия в самом себе. Ты помощник сам себе, а не посторонние люди. Верь в себя, в свой ум, в свои силы. И всё будет хорошо» (из письма от 2 декабря 1944 года). Но она не впускала свои горести в стихи: «Не нужно писать о трагедиях наших, надо писать о чём-то другом», – говорила  Ксения.
В 1945 году Некрасова познакомилась с супругами Робертом Фальком и Ангелиной Щекин-Кротовой. Это была значимой, если не судьбоносной встречей. Фальк обратил внимание на стихи Ксении, когда разрывал старые журналы для растопки холодной комнаты. Он был изумлён свежестью и безыскусственной, непосредственной изысканностью. В них не было рифмы, но была музыка, песенность, был свободный, как журчание ручья, ритм.
Кто-то их познакомил. Вот как описала её внешность Ангелина: «Среднего роста, складенькая, с маленькими ногами в детских чулочках в резинку, в подшитых валенках. На круглом лице с широко расставленными карими глазами блуждала детская, радостная, слегка бессмысленная, вернее, какая-то отрешённая улыбка. Ей было уже за 30, а она походила на деревенскую девчушку». Ксения часто бывала в их доме. «Не проходило дня, чтобы она нас не навещала… Никогда нельзя было угадать, что она сейчас предпримет: начнёт ли читать стихи, прервав нашу беседу, потребует ли еды, уляжется ли спать, не обращая ни на кого внимания…» – писала Ангелина. При этом известно, что Некрасова была неприхотлива в еде: сухари обмакивала в постное масло и запивала кипятком. Художник-модернист Фальк нарисовал два десятка её портретов, набросков, эскизов. Не всегда ей нравились её портреты.
– Почему он написал меня так запросто? Я ведь изысканная.
– Здесь ты очень похожа на свои стихи – уверяла её Ангелина, и Ксения уходила вполне утешенная… Фальк считал её удивительным поэтом. Когда Ангелина начинала читать Ксении стихи Тютчева, Мандельштама, Пастернака, то та, выслушав 3-4 стихотворения, прерывала её: «Довольно! Что ты заваливаешь опавшими листьями мой ручеёк, мой родник?» Она не очень интересовалась стихами других поэтов. Безусловно, она осознавала свою значимость как поэта, поэтому держалась величественно. При этом она казалась порой совершенным ребёнком.

Однажды жена Фалька застала в вестибюле своего дома целое собрание: на диване, подоконнике, принесённых табуретках сидели уборщицы, домохозяйки и дворник. Ксения читала им свои стихи:

И цветёт рябина
Горьким белым цветом
У окна покинутой жены.
На ветвях рябины
Почему-то птицы
Гнёзд не вьют весенних,
песен колыбельных
Не свистят в листве.

Некоторые слушательницы утирали слёзы, а лифтёрша Катерина одобрительно сказала Ангелине: «Ха-рошая твоя знакомая писательница. Ажно за душу берёт, как читает. И всё как есть правда!»
Иногда Ксения открывала душу Ангелине: «Рассказывала она мне только о своём ребёнке, который погиб в эвакуации. Рассказывала три варианта этой смерти: один раз Тарасик погиб будто бы от осколка бомбы, другой раз – умер в Ташкенте от брюшного тифа, третий от голода, в степи, у неё на руках, когда она убегала от своего сошедшего с ума мужа. Каждый раз я верила, невозможно было не верить, так убедительно она рассказывала. Мы обе каждый раз плакали…»
Своего жилья в Москве у неё по-прежнему не было, и она скиталась от одних знакомых к другим. Её часто пускали к себе переночевать разные люди, кормили её. Авторы всех воспоминаний о ней сходятся в одном: по отношению к ней все чувствовали себя мерзавцами. Некоторое время она проживала в посёлке Болшево (ныне подмосковный город Королёв).

Как мне писать стихи мои?
Бумаги лист так мал.
А судьбы разрослись
В надширие небес.
Как уместить на четвертушке небо?

Ксения Некрасова с сыном Кириллом. 1956–1957 // Формаслов
Ксения Некрасова с сыном Кириллом. 1956–1957. Журнал “Формаслов”

Но короткое счастье в конце жизни у Ксении всё же было: летом 1951 года она родила мальчика Кирилла, отцом которого, по словам поэта Николая Глазкова, являлся поэт Александр Межиров. А в 1955 году в московском издательстве «Советский писатель» вышел её первый сборник стихов «Ночь на баштане» (баштан – диалектизм, поле, на котором выращиваются, как правило, тыквы, арбузы, дыни), в котором было всего 11 стихотворений. Эту книгу она посвятила своему сыну Кириллу.

Но жить по-прежнему было негде, и сына пришлось временно отдать в детский дом. Сама она жила в каморке при Союзе Писателей. Под конец жизни она производила впечатление вялого, невыспавшегося человека. Столь желанную комнату в 1958 году ей дали с помощью Ахматовой, всего за восемь дней до смерти Ксении. Она ходила счастливая со связкой ключей, но 17 февраля, возвращаясь домой, она вдруг почувствовала себя плохо и упала на лестнице – не выдержало сердце, инфаркт. Ей было всего 46 лет.

Я долго жить должна –
я часть Руси.
Ручьи сосновых смол –
в моей крови.
Пчелиной брагой из рожка
поили прадеды меня.
Подружки милых лет,
как оленята из тайги,
водили по лугам меня
неизъяснимой красоты.
И шелест буйных трав
мой возвышал язык.

Могила Ксении Некрасовой // Формаслов
Могила Ксении Некрасовой. Журнал “Формаслов”

Опекунство над шестилетним Кириллом взяла сестра Ксюшиной подруги Ольга Наполова. Урну с прахом захоронили в колумбарии Донского кладбища. Через месяц после смерти поэтессы вышел её сборник «А земля наша прекрасна!». Через два года «Советский писатель» выпустил сборник вторично, значительно расширив его содержание. На её доме в Алтынае повесили мемориальную табличку. Последнее издание в России называется «В деревянной сказке» и датируется 1999 годом… Несмотря на это, её стихи являются общенациональной ценностью. Как написала библиотекарь Марина Радионова: «Ещё и сейчас можно прочитать, что поэзия Некрасовой слишком проста. Да, бесспорно, из океана русского языка к ней приходили совершенно простые слова, какие нередко слышишь в разговоре девиц возле колодца, где каждая рассказывает о своих радостях и заботах. Да, для многих из нас, утерявших простоту и естественность, глубина её простоты непостижима. Но, только припадая к таким чистым источникам, мы можем обрести утраченное».

На столе открытый лист бумаги
Чистый, как нетронутая совесть.
Что-то запишу я в памяти моей?
Почему-то первыми на ум идут печали
Но проходят и уходят беды,
а в конечном счёте остаётся
солнце, утверждающее жизнь.

Роман Шишков

 

Роман Шишков родился в Нижнем Новгороде, постоянный участник лит.объединения Светлояр русской словесности. Учится в Литинституте им. Горького, в 2019 году в издательстве “Стеклограф” вышел сборник стихов “Контур веток”.

Евгения Джен Баранова
Редактор Евгения Джен Баранова – поэт. Родилась в 1987 году в Херсоне. Публиковалась в журналах «Дружба народов», «Интерпоэзия», «Prosodia», «Крещатик», «Homo Legens», «Юность», «Кольцо А», «Зинзивер», «Сибирские огни», «Москва», «Плавучий мост», «Дальний Восток», «Дети Ра», «Лиterraтура», «Южное сияние» и других. Лауреат премии журнала «Зинзивер» за 2016 год; лауреат премии имени Астафьева (2018); лауреат премии журнала «Дружба народов» за 2018 год. Финалист премии «Лицей» (2019), обладатель спецприза журнала «Юность» (2019). Участник арт-группы #белкавкедах. Автор четырех поэтических книг, в том числе сборников «Рыбное место» (СПб.: «Алетейя», 2017) и «Хвойная музыка» (М.: «Водолей», 2019). Стихи переведены на английский, греческий и украинский языки. Сооснователь литературного журнала «Формаслов».