Александр Траилович (Безверхий) указывает в качестве своих творческих ориентиров фамилии Толкина, Желязны, Кларка. Действительно, влияние героического эпического фэнтези и классической научной фантастики на его творчество очевидно, однако на ограниченном объёме рассказа оно трансформируется в нечто совершенно иное.
Во-первых, благодаря недосказанностям, «сожженным мостикам» (а в «Месяце и Заре» романтическому мифотворчеству), рассказы Безверхого очень поэтичны. Не стихотворения в прозе, но где-то рядом. Во-вторых, внутреннее, скрытое напряжение его текстов прямо-таки зашкаливает. Наконец, родные корни не затушевать любой формульной прозой — и сквозь космическую зарисовку, как и через не привязанную к конкретному месту разговорную историю, отчетливо поглядывает Сербия. Что отлично подчеркивает замечательный перевод Людмилы Зелькович.
Иван Родионов
Александр Траилович (псевдоним — Безверхий) родился в 1989 году в городе Заечар на юго-востоке Сербии. Окончил гимназию в городе Бор (2005-2009), а в 2014 году — философский факультет в городе Ниш (отделение англистики), где получил звание магистра филологии и англистики. Работал преподавателем английского языка в гимназии, колледже, экономическом техникуме и музыкальном училище в разных городах Сербии. В настоящее время живёт в Дони-Милановаце, где преподаёт английский язык в средней школе. Много лет, и по сей день, пишет и публикует, рассказы, в основном в жанрах научной фантастики и эпического фэнтези. Из сербских авторов его кумир — Бранко Чопич.
Александр Безверхий // Рассказы
По ту сторону тишины
«Его поглотила тьма», — так говорят, когда кто-то бесследно исчезает.
***
Симеон шагал осторожно, пробираясь сквозь тишину. Свет расходился вокруг него, освещая Деция и Халкедона. Все трое напряжённо оглядывались, прислушиваясь к тьме. Слышно был только мерное постукивание их ботинок-сабатонов — слишком громкое, несмотря на все их старания не выдать своего присутствия. Эльфириэль и Дирим ждали в космолёте, подавая сигнал, следуя за которым трое латников шли в поисках выхода, тесно прижавшись друг к другу. Радиомаяк всё ещё работал, подавая сигналы через равномерные промежутки времени, но кроме него от двух пилотов не было других признаков активности. Только писк маяка и белый шум, похожий на шелест дождя. Это — и ничего больше.
Симеону надоело, и он подал голос, который, подобно раскату грома, прокатился по зданию, отражаясь от стен и возвращаясь угрозой: «Отряд, стой!» — стой… стой… стой… Эхо терялось вдали, сообщая, что они зашли слишком глубоко в эту тьму. Здание оказалось намного больше, чем было представлено на планах, — даже их исполинские фигуры казались здесь карликовыми. «Сержант…» — начал было Деций, но Симеон лёгким движением руки остановил его. Тьма сгустилась и стала стекать со сводов — или, по крайней мере, так показалось троим латникам.
«Кто идёт!? — снова раздался голос Симеона, и ему в ответ донеслось: идёт… идёт… идёт… У них было ощущение, что они идут уже много лет: сколько смертей осталось у них за плечами — Идей, Ганно, Волант, Кирилл, Эфистол… каждый ушёл по-своему, но с каждым разом эти смерти становились всё более странными и тихими.
***
Прапорщик Эфистол пал последним. Без слов, без шума — просто рухнул на гранитный пол, словно сражённый молнией. Симеон взял древнее знамя весом в три тысячи лет из сжатой в кулак руки Эфистола и понёс его. Поколения воинов, сотни поражений и стократные победы словно отпечатались на этом, как ему казалось, тончайшем клочке ткани. Оба его сердца забились быстрее.
«Знамя не должно пасть!» — его голос разрезал густой воздух, как удар молота о твердь, — глухо и зловеще. Казалось, будто они проходят сквозь воду. Даже их сверхчеловеческие лёгкие напряглись, пытаясь извлечь хоть немного сил из сырой тьмы.
Шлем был хорошей защитой, решавшей эту проблему, но призрачные забрала мешали ему видеть лица своих людей. Идей и Ганно, прежде чем их глаза лопнули, словно перезрелый виноград, описывали некое призрачное свечение. Волант утверждал, что на них напали из засады… пока они не посмотрели на свои шлемы и не увидели, что те никак не неповреждены. Уловив краем глаза чёрное свечение, именно такое, как описывали Идей и Ганно, Симеон снял свой шлем, без приказа на то. Слабого пламени на его голове хватало, чтобы осветить мрачный коридор и создать ощущение, будто фрески на стенах ожили. У Воланта было достаточно времени, чтобы успеть проклясть мерзкие муралы, прежде чем сгореть, как факел. После этого Симеон приказал всем снять шлемы. Скрытые в них древние технологии оказались бесполезны в обнаружении врага, и было приятнее не видеть деталей настенных изображений. Он всё ещё различал «игру фресок». Они продолжали идти сквозь тьму вперёд, всё время вперёд…
***
— Кто идёт!? — повторил сержант, и снова отозвалось: идёт… идёт… идёт… Это был клич императорских стражей в его родном мире, он служил ему, как слепому — посох, больше, чем святой стяг, который обдавал их холодным светом. — Ты посмел идти против Избранников Императора, нечистый дух! — грозно произнёс Симеон, а тьма — ему в ответ: дух… дух… дух…
— Сержант, а мудро ли это? Раскрывать, где мы?
На вопрос Халкидона не последовало ответа ни из мрака — он был сказан слишком тихо, ни от светящейся фигуры сержанта, потому что он был бессмысленным и являлся следствием страха, а сержант не хотел культивировать страх и позволить ему перерасти сосуд, в котором его корни. Деций презрительно заметил, почти выкрикнув:
«Кто бы ни был наш враг — он уже знает, где мы». Знает… знает… знает… «Молчать!» — приказал Симеон. Молчать… молчать… молчать… — повиновалась тьма. Вдруг свет перешёл со знамени на Симеона, заскользил, словно живое существо, по его доспехам, спустился по его вооружённой руке, а затем перешёл на Деция. Стал разливаться, как жидкое пламя, растекаясь по латам к самому горлу Деция, где замер на мгновение, будто устыдившись, а потом пополз вверх, по щеке. Голова бойца засветилась, как маленькое солнце, вернув славу Святого Императора в земной мир, — а затем раскололась, как перезрелый арбуз.
Симеон, ошеломлённый, сделал неверный шаг назад и оступился. Халкедон, увидев падение своего командира, и сам упал, лишившись жизни. Симеон приподнялся, опираясь на древний символ своего отряда, окинул взглядом общую картину.
«Ты не победил, пока хоть один из нас дышит!» — прогремел Симеон, но его голос не пронёсся по тёмному коридору. Тишина оставалась тишиной, и Симеон побледнел.
Механизмы его древней брони не отвечали на команды, а его сверхчеловеческая сила была бессильна сдвинуть груду мёртвого металла и искусственных нервов.
«Ну что ж! Давай! Приходи! Убей меня! Убей!» — дерзко бросил сержант свой последний вызов, и тьма ответила: убей, убей, убей…
Месяц и Заря
Юноша сидел на окружённой зеленью скамейке у озера. На самом её краю, ссутулившись, вровень с доской, чтобы было удобнее смотреть на воду. Перед ним, справа, у самого берега, стояли три сосны, корявые корни которых наполовину утопали в пласте опавшей хвои. Пространство между соснами было неким подобием капища. Не хватало лишь идола в центре и волхва, читающего заклинания. А чуть ниже мерцало и плескалось озеро, посылая тщетные угрозы каменистом берегу. Может, прояви оно чуть больше упорства, и угроза станет реальной — поди угадай, на что способна эта вода! Волны напомнили ему, как в детстве они с друзьями пускали «блинчики» на воде, и усмехнулся. Скорее даже, ностальгически хмыкнул. Он был уверен, что на него никто не смотрит, поэтому начал дрыгать и болтать ногами, как дети, сидящие на высоком стульчике, и то напевать, то насвистывать мелодию из фильма «Мост через реку Квай». Девушка с рюкзаком, набитым всякой всячиной, подошла сзади и какое-то время стояла, молча наблюдая за ним. Потом приблизилась, беспечно и нарочито шумно, чтобы он услышал.
Она села позади него, обняла и поцеловала в щёку — вот так, со спины.
— С чего это вдруг?
— Просто… ты мне сейчас показался таким милым.
Он полуобернулся, обнял её правой рукой и застыл так, неподвижно, на несколько мгновений. Она тоже не шевельнулась — и это придало ему смелости сделать попытку поцеловать её. Однако в последний момент она подставила ему щёку.
— И это всё? — удивился он, немного растерявшись и тут же попытавшись всё свести к шутке. — После этого ты стала для меня ещё слаще.
— Давай не будем об этом. Давай просто посидим, вот так.
— От тебя приятно пахнет, — произнесла она, несказанно его удивив: такого продолжения после недавнего отказа он не ожидал.
— Хм… спасибо!
Так они и сидели: он смотрел на озеро, она — в будущее, и оба молчали. Затем, не говоря ни слова, она взяла его левую руку в свою правую и склонила голову ему на плечо. Его приятно защекотали её волосы цвета спелой ржи, ему нравилось ощущать её запах и тепло, исходящее от её кожи. Он представил, как она закрыла глаза и улыбается.
— Ты пахнешь набережной, — сказал он.
— Набережной? — теперь он был уверен, что она улыбается.
— Хорошо на набережной осенним днём! Одним из тех последних тёплых дней, когда лето ещё не кончилось, а зима уже стучится в дверь.
— А чем ещё? — ей нравилось, когда он так говорил, она могла слушать его часами. Не только его — вообще любого. Она была переполнена joie–de–vivre и любила людей вообще, но особенно ей нравились его рассказы. Они не всегда имели цель, но он чертовски старался её найти. Нехитрая забава.
— Ну, ничего больше унюхать не могу, но вижу картинки.
— Расскажи мне, — сказала она почти сонно, находясь в том состоянии, когда дети просят рассказать им сказку перед сном.
— Ну, вижу дедушку с внучкой в красном жилете. Она просит взять её на ручки, потому что ножки устали, а он заставляет её пройти ещё немного. Они проходят. На другом берегу реки вижу молодую пару с собакой, а позади них — мужчину в надвинутой на глаза шляпе. На западе небо пасмурное, но с другой стороны светит солнце, и река блестит, как золото. Мне кажется, что я могу шагнуть в неё, и она расступится передо мной, и я смогу перейти её посуху, как Моисей Красное море. И как бы мне ни хотелось поймать этот блеск, не могу. Да и не нужно, потому что я вижу глаза, сияющие ещё ярче.
Она слегка встрепенулась, но промолчала.
— Знаешь, это как иногда видишь Месяц среди бела дня? — начал он. — И кажется, что можно дотронуться до него рукой? Будто он близко, проходит сквозь воздух, и стоит только протянуть руку — и коснёшься его. Будто он стремительно несётся к тебе, живой и обезумевший.
— Почему? — прошептала она.
— Он что-то ищет. Так долго ищет, что почти забыл — что именно. Давным-давно он любил кого-то и был наказан, изгнан. Видишь ли, Месяц был влюблен в свою собственную сестру, и за это они оба были наказаны.
— А она его любила? — спросила она так, словно спрашивала, какого цвета небо.
— Конечно. Видишь ли, Месяц и его сестра были созданы из ума и сердца их родителей — отца-Солнца и матери-Земли. Знаешь, как старики говорят про холодный, солнечный день? Он такой, потому что взошло зубатое солнце. Говорят, что в один из таких дней, точнее в самый первый такой день, родились Месяц и Заря, и что тогда было так холодно, потому что Солнце оторвало огромный кусок своего сердца и отдало его матери-Земле, чтобы их дети могли появиться на свет. Земле после этого нужно было время, чтобы прийти в себя — отсюда и холод, — он сделал небольшую паузу, чтобы перевести дух и собраться с мыслями, и продолжил. — Солнце забрало Зарю, чтобы научить её верховой езде, стрельбе из лука, чтению следов, рыбной ловле, парусному спорту, починке сетей и шитью парусов, магии, зельям и прочим вещам. А её брат всё это время оставался под материнским крылом, обучаясь земледелию, тайнам целебных трав, работе с инструментами, мотыгами и серпами, кузнечному делу и подковному ремеслу, а также пению; но больше всего он любил делать свирели и играть на них, бродя по лесу. Он скорее чувствовал, чем знал, что ни одно живое существо в мире не причинит ему вреда, ведь всё рождено из земли. Дни были длинными и тёплыми, а мир — полон смеха.
— Хорошо. А что случилось потом? — она знала, что необязательно встревать с вопросами, но всё же сделала это, чтобы побудить его придерживаться нити повествования. У него было обыкновение растекаться мыслью по древу и уходить в сторону от сюжетной линии. Рано или поздно он возвращался к теме, но прежде успевал наплести столько узлов, что ему становилось лень их распутывать, и история разваливалась в торопливой концовке.
— В один прекрасный день девушка затосковала по матери и брату. Она хотела их увидеть, но отец не спешил её отпускать. Он привык к ней, и мысль о том, что он может остаться без неё, пусть и ненадолго, не радовала его. Так он и сказал, и ещё попросил дать ему несколько дней на раздумья. Но, чёрт возьми, ей не хотелось ждать, и она решила отправиться в путь одна. Она украла из отцовской конюшни самого быстрого и необузданного коня и отправилась на Землю. Будучи искусной наездницей, всё же она была не отец, и конь Солнца по дороге выбросил её из седла, так что она упала и осталась лежать на месте, раненая и без сознания. Так случилось, что её нашёл брат во время одного из своих обычных странствий и исцелил её раны. Разумеется, после стольких лет разлуки, хотя они сразу почувствовали взаимное притяжение, они не узнали друг друга. И влюбились, как это бывает в молодости, и построили себе дом недалеко от того места, где он её нашёл. В то время дни становились короче и мрачнее, а лес и звери — темнее. Однако, всё это было не столь страшно, как ярость Солнца, наконец-то отыскавшего их. Они, правда, не понимали, ни после того, как им рассказали, кто они, что в их любви такого плохого. Но они должны были быть наказаны. Его обрекли на вечные скитания, он должен был во веки веков скрываться от отца и его гнева, а её рассыпали по всем рекам и озёрам, поместив в каждую каплю и глаза людей и зверей, во всё, даже самое малое, что отражает свет, чтобы отец мог на неё вдоволь наглядеться. Вот почему Месяц иногда рискует и появляется среди бела дня — ищет её. Ищет её в реках и озёрах, во всех глазах людских, особенно женских.
Девушка не ответила, даже не пошевелилась. Она лишь улыбнулась улыбкой, от которой расцветают розы, и юноша мог бы поклясться, что увидел в её глазах печаль, уходящую корнями в далёкое прошлое. Это длилось всего мгновение, всего один удар сердца, а затем озорная искорка вновь сверкнула в её зрачках, и он уже не мог оторвать от них своего взгляда.
