Живой, эмоциональный рассказ Ольги Андреевой основан на реальных событиях. Существование человека невозможно без общественной памяти, архивы — важные места ее сохранения. Революции, войны разрушают хранилища. В последний переходный период картотеки уничтожались, помещения использовали под коммерческие склады. Сейчас не очень просто узнать сведения о родственниках. Но как быть без генеалогического древа. Без него мы отдельные камешки, пылинки на ветру. Не помнят родства — кто они вообще такие. Исторические катаклизмы последнего столетия нарушили многие родственные связи. Нужно отыскать корни каждого, восстановить память коллективную. Единство общества необходимо, это спасение, ведь впереди человечество ждут не самые легкие времена.
Михаил Квадратов
 
Ольга Андреева — автор восьми поэтических сборников. Стихи опубликованы в журналах «Новый мир», «Новый журнал», «Эмигрантская лира», «Нева», «Дальний Восток», «Артикль», «Дегуста», «Формаслов», Prosodia, «Южное сияние», «День и ночь», «Плавучий мост», «Дети Ра», «Новая Юность», «Крещатик», «Зинзивер», «Аргамак», «Ковчег» и др. Дипломант конкурса «Русский Гофман» 2019 и 2020 года. Лауреат интернет-конкурса «Эмигрантская лира» 2019, 2021 и 2023 г., диплом конкурса «Антоновка 40+» в 2020 году в номинации «Критика», 1-е место в конкурсе «Гений места» — 2023 год (за лучшую рецензию). Проза публиковалась в «Неве», в «Артикле», в «Новом Свете», в «Дальнем Востоке», в «Южном Сиянии», в «Формаслове», в «Точке Зрения», в «Новом Континенте», в «Вестнике Пушкинского общества Америки» в журнале Юрия Кувалдина «Наша улица», в «Поэтограде» Евгения Степанова. Живёт в Ростове-на-Дону.

 


Ольга Андреева // В поисках Джулии

Можно подумать, я не историю собственной семьи собираю, а пытаюсь хитростью выманить у неё какие-то секретные государственные сведения для личной наживы.

По телефону месяц назад я уже рассказывала некой раздражённой нетерпеливой даме, зачем мне понадобился архив ЗАГС нашего района. Возможно, это была она же. Агрессия та же самая — или это профзаболевание всех, кто работает в архивах? С какой стати она будет ради меня рыться в этих пыльных бумажках, кто я такая? Именно этот немой вопрос звучал в её раздражении, хотя формулировала она иначе.

К счастью, это не первый архив в нашем поиске, попадались и вполне адекватные, а то бы мы давно перестали этим заниматься. Но племяннице Оле удалось узнать очень много, мы открыли для себя новые имена, нашли фотографии прабабок, нашли даже живых людей — ветвь родного брата моего деда, моя мама в семьдесят восемь лет познакомилась со своим двоюродным братом!

Каждое такое открытие воспринимается настоящим чудом — у времени, поглотившего всё без возврата, вдруг отвоёвано ещё одно свидетельство… 

Внезапно оказалось, что самый подробный документ в истории семьи — это протокол допроса. Свободный человек живёт, как хочет, поднадзорный же во всех деталях рассказывает обо всех своих перемещениях и деяниях — и по этому записанному его повествованию внуки и правнуки открывают для себя историю его жизни, его мнение, резоны его поступков… Это, пожалуй, единственное, что можно приветствовать в деятельности НКВД.

А с другой стороны, не будь этой их бурной деятельности — сколько семей не разрушилось бы, не пришлось бы им искать друг друга по жёлтым обтрёпанным записям…  И моя бабушка нашла бы деда сразу после войны, и все были бы живы… И не пришлось бы уже нашим детям сейчас искать подходы к нервным архивным тётям, собирая по крохам информацию о большой своей разорённой семье. 

Но они не только тогда нас расшвыряли и отняли друг у друга — за то, что предки наши немцы, путь и украинские.  Они и сейчас считают себя вправе отказать мне в информации о сестре моего деда — которого они уморили голодом в лагере в 1946 году на строительстве Беломорканала.  Был бы он жив — сам давно бы нам всё рассказал…

Вот лежит десятилетиями на их архивных полках некая никому, кроме меня, не нужная бумажка — свидетельство о браке его младшей сестры с местным уроженцем Луганцевым, там есть анкета, возможно. А в ней даты рождения обоих, адрес их дома, место работы, сведения о родителях…

А потом — уже по фамилии Луганцева — можно найти другую жёлтую бумажку — свидетельство о смерти. И оно, возможно, помогло бы мне отыскать на старом городском кладбище одну забытую могилу. Второй нет — муж Юлии, Станислав Луганцев, не вернулся с войны. Вот о нём, о месте его захоронения нам всё поведал замечательный архив «Мемориала»*.

А кто знает, может быть, Юлия вышла замуж ещё раз? И в этом втором браке ведь могли быть дети и внуки, правильно? И они, троюродные мои братья или сёстры, живут здесь, рядом с нами, ходят по тем же улицам — и мы ничего друг о друге не знаем. А ведь то, что мы узнали о наших общих предках, им тоже было бы очень интересно.

Почему вот эта женщина лет сорока пяти вправе решать, быть такому или не бывать? Почему простой архивариус взял на себя эту судьбоносную миссию?

Да, я читала недавно в новостях, как людям не дали возможности узнать из архивов фамилии «троек», приговоривших их родных. Им было отказано в этом праве — «дабы не разжигать рознь…». Даже профессиональных историков часто не допускают к этим документам.

Но наша Джулия не была репрессирована — пожалуй, единственная из всей её большой семьи. Так уж вышло. Её не угнали в Германию в 44-м — она была замужем за русским. И поэтому она не попала на поселение в Сыктывкар, вернувшись из Берлина, как моя родная бабушка с двумя детьми — моей мамой и дядей Толей, или в Ухту из Бреслау-Вроцлава, как её родной брат Иван.

 _________________________________________

Перебивая, не позволяя договорить, заранее давая понять, что дело моё безнадёжно — они всё же записали меня на приём. Через месяц!  Уж чем архив так занят в течение месяца, теряюсь в догадках. Ну ладно, в этом вопросе мне некуда спешить.

— Куда вы идёте?! — Это мне, оглядывающей таблички на дверях.
— А ищу архив. Я записана на приём на пятнадцать ноль-ноль.
— Ну так ждите, мы вас вызовем, зачем вы зашли?
— Но вы ведь не знаете, что я здесь. Я опоздала, уже четверть четвёртого, обо мне никто и не вспомнил, кто там вызовет? 
— Как ваша фамилия? — кричат из комнаты. Называюсь. Слышу: «Точно. Пипец». Это она вполголоса своей подруге. Возвращаюсь в предбанник. Там давно уже маются молодые родители — они пришли регистрировать младенца. Это делается в возрасте до десяти дней, а их тут держат уже более часа, и молодая мама, ещё бледная после родов, места себе не находит от волнения.

Наконец вышла сотрудница в маске, дала молодым заполнять анкету, позвала меня: 

— Подойдите.

Я подошла к столу, который перегораживал вход из предбанника для посетителей в их коридор. Вот там мы и беседовали, стоя по обе стороны от этого стола, обе в масках, на глазах у всей очереди.

Не так я представляла себе этот разговор.

Я ведь настраивалась на него в течение всего месяца, выписала на лист бумаги всё, что удалось узнать о младшей сестре моего деда. 

Её назвали Джулией. Отца звали Йордан. Немецкая семья на юге Украины, из колонистов. В документах для всех немцев подбирали русский вариант имён. Юлия Ярдоновна — так было написано в её паспорте. 

Большинство колонистов на Украине были протестантами, но наши предки — католики, у них в селе была большая кирха, там их всех и крестили. Запись о её крещении не сохранилась — среди открытых архивов её нет. Как и записи о крещении моего деда. Часть приходских книг всплыла в Саратове — там большая немецкая диаспора, им и церковные архивы украинских немцев были переданы — то, что не исчезло бесследно в годы войны.

О том, что вышла Юлия замуж за приехавшего в их село издалека Станислава Луганцева, рассказали потомки брата Иоганна, Ивана Ярдоновича. С его сыном и внуками мы познакомились совсем недавно, благодаря исследованиям моей племянницы. Так уж вышло, совпало, что был Луганцев родом из того самого города, в котором я живу уже много лет. И сюда же привёз её, свою молодую жену-немку, и здесь же я теперь ищу её след.

Жили Юлия и Станислав в селе Александровском, которое сейчас уже стало частью нашего мегаполиса. Семья брата Ивана узнала позже, что Станислав погиб в сорок третьем. А уже в пятьдесят шестом Иван женился в Ухте (куда был сослан) на другой женщине, и судьбу его сестры родня, высланная в Казахстан (за то, что немцы), да так и оставшаяся там жить, более не отслеживала. А больше нам не у кого спросить. След самого Ивана затерялся в Ухте.

Собственно, я ожидала, что мы пройдём в архив, сядем за стол радом с картотекой, и я всё вот это человеку расскажу, и мы подумаем вместе, за какую ниточку надо потянуть, чтобы распутать этот клубок.

Хотя ещё по телефону я почувствовала сопротивление, недоумение — зачем вам всё это надо?? Я не знала, есть ли у них платные услуги. Там, где они есть, гораздо проще договориться. И архив там хорошо рассортирован, люди легко находят нужное дело. То есть там архив — это архив, живая матрица информации, а не монолитная слежавшаяся куча документов, в которой невозможно найти нужное. 

____________________________________

Итак, мы стоим друг напротив друга через стол, и мне задают вопросы ледяным голосом с нарастающим раздражением.

— Говорите, так какой документ вы хотите получить?
— Да хоть какой-нибудь… Речь идёт о младшей сестре моего деда.
— В каком году она родилась?
— Предположительно в 1913.
— За 1913 у нас вы ничего не найдёте.
— Она перед войной вышла замуж в нашем городе. Жила здесь, похоронена здесь.
— Документы для подтверждения родства у вас есть?
— Да. — Достаю толстую пачку.
— Так. Начнём с вас, давайте паспорт. Так. Прописаны по месту жительства?
— Да. — (А это ей зачем??)
— Давайте ваше рождение. Почему копия, где оригинал?
— Оригинал у дочери, она по нему свои документы оформляет.
— Нам нужны оригиналы! Так, что у вас? Свидетельство о браке. Свидетельство о рождении матери. У неё другая фамилия. Где свидетельство о браке? Что это за выкопировки, где оригинал?
— Мне мама только копию прислала.
— Так, Антон Шафф. Это ваш дед.
— Да, это мой дед. А я ищу его младшую сестру.
— Свидетельство о рождении деда где? — Я поднимаю глаза и молча смотрю, ожидая, когда же она одумается.
— Мне нужны документы о рождении деда и его сестры! Подтверждающие, что они брат и сестра! У вас они есть? — Она уже просто кричит. Я себя ощущаю преступницей, подделавшей документы. Бормочу растерянно:
— Я бы тоже хотела иметь такой документ… Дед 1902 года. Его сестра 1913… — Я не успеваю договорить, что эти записи были только в церковных книгах, а кирхи той давно уж нет, как и населённого пункта — во время войны все местные немцы были высланы на восток или угнаны в Германию, многие вернулись, но родного села уже не существовало. 
— Я ничего не могу для вас искать, пока вы не предоставите свидетельства о рождении деда и его сестры! Чтобы мы увидели, что у них одни и те же родители! — Торжествующе кричит мне чиновница, а я думаю о том, как бы ей пошла военная форма офицера ФСИН…

А поверить на слово мне нельзя?  Ну да, а вдруг я незаконно претендую на какое-то наследство, да? А впрочем, её торжество можно объяснить радостью по поводу того, что есть у неё теперь законное право не рыться в этих рассыпающихся папках…

— Ну, давайте подумаем, что можно сделать! Архивы так не работают… — Пытаюсь я спорить.  Но она уже перешла к следующему посетителю и меня не слышит. 

Минут десять прихожу в себя на засыпанной жёлтыми листьями лавочке.

Потом жалобно пишу в нашем семейном чате, организованном племянницей, об итогах своего визита. Первым весело откликается двадцатисемилетний племянник Антон, профессиональный историк:

— Добро пожаловать в мир архивов!

Антон назван в честь прадеда. И он очень хорошо знает, насколько разными бывают архивы, из некоторых ему приходилось выбегать с гневным криком и хлопая дверью. Но есть, к счастью, и другие, где найдут и отсканируют необходимый тебе документ и заработают на этом, если у тебя нет бесплатного допуска для работы, у Антона он есть, как правило.

____________________________________

Архив ЗАГС был последней, четвёртой веточкой моего поиска. Сразу меня очень обнадёжила приветливая девушка в областном архиве, рассказала о самых разнообразных возможностях.

— Где она работала? На Росстроймаше? Значит, вам надо обратиться в архив Росстроймаша! 
— Но там, наверное, только дата увольнения?
— Напрасно вы так думаете! Вспомните, как вы заполняете личное дело при устройстве на работу! Вы там и адрес свой указываете, и где вы учились, и о родственниках, и о детях, правильно? Это очень подробный документ!

Я радостно согласилась.

— А ещё есть архив миграционной службы. Они жили в Аксютинском районе? Вот у них раньше существовали такие похозяйственные книги сельских советов. Спросите, где они сейчас хранятся. 
— А ещё она, возможно, работала на заводе «Красный Комбайн», — вспоминаю я.
— Вот тут придётся вас огорчить. Архива завода «Красный Комбайн» больше нет, он полностью утерян.
— Утерян? Сгорел? — Удивляюсь я. 

Завод-то огромный. Культиваторы делал и другую сельхозтехнику. Начинался он в девятнадцатом веке в той же деревне Аксютинской с кузнечной мастерской — брички там, плуги. А в 1903 году завод начал выпускать автомобили! И комбайны, и тракторы, и лодочные моторы…  А в 1918 году здесь было собрано несколько бронеавтомобилей для добровольческой армии.

«Красным Комбайном» он стал называться в 1923. К началу войны четверть советских сельхозмашин производилась здесь. Во время войны танки, конечно, а потом опять сельхозмашины. В восьмидесятые они уже экспортировались в полсотни стран мира. 

В девяносто втором завод приватизировали. Стали собирать автомашины и микроавтобусы из европейских комплектующих. Но после дефолта девяносто восьмого восстановиться уже не смогли. Боролись ещё лет десять, выпустили около сотни больших городских автобусов. В 2011 завод обанкротился. Оборудование для автобусов перевезли в соседний райцентр, всё прочее ушло в металлолом. Корпуса обветшали. Позже территорию выкупили застройщики нового микрорайона. 

Sic transit…

____________________________________

— Не, не сгорел. Просто утерян. — И девушка сменила тему разговора, посоветовав мне вот как раз этот самый архив ЗАГС.

Позже я прочла в сети эту невесёлую историю.

Архив исчез в 2010 году. Первыми забили тревогу пенсионеры, собиравшие справки о своей работе в советский период. Огромный завод был признан разорившимся предприятием, и его архив был передан в частные руки — фирма «ЛиквидАрхив». Архив ликвидированных предприятий исправно работал, выдавал справки, хоть и брал за каждую по триста рублей, тогда как госархивы работают бесплатно, зато делал всё быстро, вежливо и без очередей, хоть и в подвальном помещении.

Пока не исчез в один прекрасный день вместе со всеми документами. За аренду остались должны. Двадцать пять тысяч дел исчезли. Двадцать пять тысяч судеб. Чтобы получить пенсию, люди обращались в суды, привлекали свидетелей — вся бухгалтерская отчётность об их зарплатах пропала, а ведь речь часто шла о сорокалетних стажах. Заслуженным конструкторам, некогда специалистам высокой квалификации, была назначена минималка — не нравится, обращайтесь в суд…

Этот случай многое объясняет об отношении к архивным документам в наших палестинах. А тут я с какой-то своей блажью, ерундой, с историей семьи…

_____________________________________

Возможно, в конце двадцатых в большом российском городе лучше было с работой, чем в родном украинском немецком селе — и младший брат Юлии, Иван-Иоганн, тоже потянулся сюда вслед за сестрой. Какое-то время жил у неё, работал пекарем при заводе. Потом женился, родились два сына…

Повестка ему пришла в сентябре сорок первого. О его судьбе здесь не напишешь — это особая повесть. Но когда его жене с малыми детьми — Георгий был грудничком! — велели выселяться в Казахстан — тогда же, осенью сорок первого, потому что они немцы! — она спрашивала в милиции с негодованием о ней, о Юлии:

— Как же так, почему меня выселяют, а её нет?! Ведь я русская, здешняя, я всю жизнь тут прожила, какие мы немцы?  А вот она — немка!
— Ничего, что она немка, — устало повторял капитан, в сотый раз объясняя то, чего и сам не мог понять и принять, — у неё муж зато русский, фронтовик, он её воспитает…
— Так и у меня муж — фронтовик! — Рыдала Зинаида.

Мать её добровольно поехала с ней. Везли в теплушках, в пути не кормили. Очень подолгу стоял состав, потому что навстречу шли поезда на фронт, и их надо было пропускать в первую очередь. Еда у всех скоро закончилась, дети плакали от голода. Очередная долгая стоянка случилась в брошенном капустном поле. Зина с матерью и малышами побежали набрать как можно больше капусты, путь ещё долгий, а поезд тронулся…  И они побрели на станцию пешком, зная, что где-нибудь состав снова встанет надолго. А как иначе, ведь обвинят в побеге…

В Казахстан они приехали уже втроём. Старший, трёхлетний их Людвиг, Леонид по документам, умер от голода. Младшего спасло грудное вскармливание, хоть и очень скудное…

________________________________________

В архиве Аксютинского района на меня прямо руками замахали, когда я упомянула о документах до шестидесятых, о «похозяйственных книгах сельских советов». Сказали — понятия не имеем, где всё это хранится, идите в областной архив. Круг замкнулся.

У них только современные домовые книги и планы земельных участков, и дай бог им с этим управиться — таков был основной посыл их ответа.

________________________________________

И с большой надеждой позвонила я в архив Росстроймаша, нашего огромного и, к счастью, процветающего гиганта. Я была уверена, что их-то архив оцифрован, обихожен и доступен. Готова была заплатить за копию или скан.

Но по телефону архива (номер найти удалось далеко не сразу) мне ответил усталый женский голос. Я кратко изложила суть дела, и она задала мне прекрасный вопрос:

— Так в каком году, вы говорите, она уволилась с завода?
— Да откуда же я знаю? Я знаю только имя…
— Вы понимаете, у нас архив рассортирован по годам увольнения. 
— А внутри каждого года — уже по фамилиям?
— Нет. Внутри — по номерам личных дел.

Я поняла — это не архив. Это чёрная дыра, большая гора бесполезной старой бумаги…

Я представила себя сотрудницей архива на огромном заводе с неограниченными возможностями. Первое, что я бы сделала — попросила бы установить на мой компьютер какую-нибудь СУБД — систему управления базами данных. И занесла бы в базу каждую из этих драгоценных папок по нескольким признакам: имя, год рождения, год поступления, год увольнения, специальность, должность… Чтобы можно было найти нужного человека, использовав любую из этих зацепок. Чтобы можно было за минуту получить, скажем, список всех токарей старше пятидесяти лет на букву А.  Чтобы никто и никогда не был забыт…

Хорошо, положим, это во мне мои немецкие — на четверть — корни призывают всё упорядочить. Положим, сотрудница архива не слышала о СУБД. Но у неё в компьютере, несомненно, есть Excel. И есть много свободного времени, как во всех заводских архивах. 

Берёшь с полки и заносишь: дело 001 — Иванов, 002 — Петров, 003 — Сидоров. Потом программа тебе сортирует в алфавитном порядке — и ты легко находишь ту самую искомую Луганцеву и видишь номер её дела. 

Это же так просто. Это же так важно… 

Да, у меня страсть к систематизации.  Когда систематизирую — я отдыхаю от хаоса, освобождаюсь от него. Оттого, возможно, люди любят порядок в доме, чтобы компенсировать хаос в голове.

Я бы с радостью поволонтёрила у них в архиве — в поисках бабушки Джулии. Тогда и у других посетителей появилась бы возможность найти весточку из прошлого. Это ведь такая радость, это особое искусство — помочь людям найти друг друга.

— Вас не пустят, — спокойно сказала архивариус. — У нас же режимное предприятие.

Куда ещё обратиться? В католическую церковь? Открыты ли уже их архивы, да и сохранились ли? Муж Юлии, Станислав, был поляк, тоже католик. Венчались ли они — в 30-е-то годы…

___________________________________

Я шла домой с работы по октябрьским, уже сумеречным улицам, и каждый фонарь освещал какое-нибудь волшебное трёхцветное дерево: клёны, липы, ясени… Или вдруг вспыхивал багряным дикий виноград. Воздух октября у всех будит воображение. 

Мне живо представилось, что это не я, а она, Юлия, идёт по старому городу домой с завода. У нас ведь много общего, по сути. Нас обеих судьба привела издалека, из южноукраинских степей в этот город на большой реке. Мы обе полюбили этот город. А она ещё и пережила с ним самые страшные его времена.  

И ещё я точно знаю, что у неё были светлые волосы, как у обоих её братьев. Как у меня, как у моей сестры, как у моих и её детей.

— Мы всё равно её найдём! — Сказала племянница Оля. Я ей верю.

* «Мемориал» признан Минюстом РФ организацией, выполняющей функции иностранного агента

Михаил Квадратов
Редактор Михаил Квадратов – поэт, прозаик. Родился в 1962 году в городе Сарапуле (УАССР). В 1985 году закончил Московский инженерно-физический институт. Кандидат физико-математических наук. Проживает в Москве. Публиковался в журналах «Знамя», «Волга», «Новый Берег», «Новый мир», «Homo Legens». Автор поэтических книг «делирий» (2004), «Землепользование» (2006), «Тени брошенных вещей» (2016), «Восьмистрочники» (2021). Победитель поэтической премии «Живая вода» (2008). Финалист Григорьевской поэтической премии (2012). Автор романа «Гномья яма» (2013). Рукопись сборника рассказов «Синдром Линнея» номинирована на премию «Национальный бестселлер» (2018).