Волшебный хор: [роман] / Евгений Кремчуков. — М. : Альпина нон-фикшн, 2023. — 306 с.

 

«… время возникает тогда, когда появляется слово о нем,

и существует столько, сколько длится слово»

Евгений Кремчуков (из книги)

Анна Маркина // Формаслов
Анна Маркина // Формаслов

Роман Евгения Кремчукова, вышедший в «Альпине», в завязке своей не сложен. Дмитрий Баврин узнает об аресте друга детства Михаила Протасова. Интрига, скажем прямо, не нова, но работает. От подобного хода строятся недавние сериалы «Лестница», «Отыграть назад», «Защищая Джейкоба» и др. — они тоже начинаются с ареста и представляют собой судебные драмы с попыткой разобраться — где правда и что произошло на самом деле. Но в «Волшебном хоре», во-первых, важен повод для возбуждения дела: Протасов — учитель истории, и его обвиняют в оправдании нацизма, а во-вторых, как бы это странно ни прозвучало, итоговый ответ на вопрос «виновен ли?» оказывается менее значимым, чем все остальное.

Преступление, которое приписывают Протасову, становится поводом для разговора об общественной памяти о Великой Отечественной войне в сегодняшней России. Кремчуков для этого обладает достаточной деликатностью. Комментарии на городских форумах, статьи в газетах, суждения главного героя и его знакомых об уголовном деле, из которого публике не озвучено ни единого факта, — воспроизведены с большой правдоподобностью. Общественное мнение сразу и бесповоротно начинает крениться в сторону виновности Протасова. И Баврин, и почти все его окружение заранее смиряются: дыма без огня не бывает, а государственная система априори права. Собственно, таково развитие сюжета — Баврин ведет медленное расследование, сотканное из неверия в невиновность друга и верности прошлым отношениям.

Композиционно роман построен блестяще. Евгений Кремчуков — финалист «Большой книги» и «Ясной Поляны». Через текст просвечивает литературное знание, тонкое понимание слова и почти утерянная сегодня обстоятельность. Она берет начало где-то в золотом веке русской прозы, замахиваясь не только на передачу истинных человеческих объемов, но и раскрытие какой-то личной философской системы.

Но чем дальше, тем больше идеи текста начинают выговариваться — как через композицию книги, части которой — тоже хор, только в разных главах солисты отличаются, так и через прямые высказывания: «Не согласие и ровная стройность хора порождает глубинный гул истории, но бесчисленное множество непохожих, отталкивающихся и перекрывающих друг друга голосов».

Сюжетное действие, которое с середины романа утяжеляется второй интригой — ученицы Протасова обвиняют его в домогательствах, — постепенно отходит на второй план. Типичная сценарная завязка (а уж про замыленный поворот с приставаниями к девочкам я и не говорю) занимает место несущей конструкции, своеобразной бетонной стены. Но стена эта уместно задекорирована рассуждениями о пространстве, времени и ходе истории, которые и представляют собой основное убранство романа (если мы продолжим метафору с помещением, в которое зашли в гости).

Подлинное значение (и в этом главная сила книги) имеет само существо жизни ее героев. Воспоминания об общем детстве мальчишек, странности Протасова, мечтавшего построить машину времени и увидеть очищенный от шелухи человеческого восприятия ход истории, похороны друзей, беременность жены Риты, рабочие будни — портреты, детали и воспоминания написаны до восторга хорошо. К примеру, в десятой главе («Синематограф») происходит обычная офисная планерка, мы видим людей через стекло кабинета, но не слышим их, приходится вместе с автором домысливать, о чем бы они могли рассказать: кто-то вчера долго укладывал ребенка спать, кто-то в детстве мечтал запустить ракету на Луну, а кто-то никак не может починить дверцу шкафчика. Эти образы людей, поэтическую речь не нужно поддерживать ничем — никаким сюжетом, никакими диалогами, они — сама жизнь и само искусство. Есть подозрение, что автор, при всем его мастерстве и понимании своих широких возможностей, не осознает, что именно «Синематограф» и похожие моменты — его место силы. Отдельно стоит отметить, как в размеренную повествовательную речь врываются поговорки, народные присказки, что придает особенной живости языковой стихии.

В самом названии «Волшебный хор» — не только гул времени и разнополярность человеческих мнений, но история дружбы и взросления четверых друзей. Очевидно, именно такая перекличка с определением Ахматовой к компании четырех поэтов (Бродского, Рейна, Наймана и Бобышева), задумана автором. Да и в целом название служит указателем на то, что перед нами проза, берущая начало на поэтической глубине.

Но дистанция читателя по отношению к персонажам на протяжении повествования, скорее, увеличивается, чем уменьшается. Происходит это из-за того, что идея, которой захвачен автор и которую он торопится проговорить во всем ее объеме, подбираясь к ней с разных сторон, начинает задавливать все остальное. И голоса героев, которые по замыслу (помним, приведенные выше цитаты) должны противоречить друг другу или дополнять друг друга начинают обобщаться в один авторский голос. Голос этот с одинаковой ровностью, одноманерно и настойчиво лезет с пространными рассуждениями о высоких материях и из повествователя, и из Баврина, и из его беременной жены, и из МВДэшника, и из начальника… Получается Змей Горыныч со многими головами — головы вроде разные и точки зрения у них разные, но думают при этом они одинаковым способом и в похожих выражениях. Вот, например, школьник Егор ведет рядовую вечернюю беседу за чаем: «К чему лицемерие, папа?! <…> Ты же прекрасно понял, что я совсем-совсем другое говорю! Об этих трех пигалицах!» Дальше авторское чутье (или редакторское?) подсказывает, что речь выглядит искусственной для подростка, и в следующем абзаце Баврин сам удивляется выбору лексики сына. Однако эта оговорка — неспроста. Дело ведь не в словооупотреблении, а в самом строе языка, который в диалогах и внутренней речи часто лишен полифонии. То есть перед нами книга — о полифоничности времени и человеческих представлений, в которой есть разнонаправленные точки зрения на ситуацию и разновекторные судьбы, но нет подлинной полифонии голосов. Приходим (вместе с Бавриным) к бабушке Протасова, а там не бабушка, а Евгений Кремчуков, повязав на голову бабкин платок, жалуется на здоровье; разговариваем с коллегой Волчком про еггологию и условия возникновения ошибок — ой, а это же Евгений Кремчуков уже склонился над офисным столом и завел пластинку о неувязках в показаниях школьниц и неясностях второго обвинения; добираемся, наконец, до старца в монастыре, а из одеяния старца уж опять хитро высуналась голова Евгения Кремчукова и произнесла: «каверза в том, Митя, что представление наше все и всегда упрощает». И с середины романа становится понятно, что к кому из героев не сунься, все они будут — про себя да про ход времени, а по делу — ничего не скажут, немножко разве качнут весы доверия к обвиняемому то в одну, то в другую сторону. И только в конце что-то прояснится, да и то относительно. (Ведь все относительно).

Беседы о времени и памяти, что ведет автор от лица разных людей напоминают партию в шахматы, что шахматист играет с самим собой, только не с двух сторон доски, а если бы доска была десятиугольной. Позиции разные, а вырваться из собственного мышления не получается. Беседы эти умны и полны занимательных исторических фактов. Они абстрактны, непримитивны, но растут из одной корневой системы. Можно списать их на художественный прием, подчеркивающий идею романа: мы отдельны и одновременно едины. Мы частицы чего-то большего, и время говорит через нас. И все же мысль об обще-отдельном движении в потоке истории, можно было бы написать и с более выпуклой стилизацией речи, с большей полифонией. Одномастность диалогов не отталкивает; они собраны слишком хорошо для того, чтобы раздражать, но в целом они уменьшают степень эмоционального подключения к героям книги, которые теряют часть человеческого (того, что так хорошо умеет выписывать автор), и герои кое-где превращаются всего лишь в концептуальные винтики. В этом отношении Кремчуков временами идет против самого себя, против своей художественной органики и сам того не замечает.

«Волшебный хор», безусловно, стоит прочтения. Это большая по замыслу (но камерно-событийная), хорошо написанная книга. Хор здесь, конечно, складывается из вариантов авторского голоса, но автор интересен, а значит интересна и его шахматно-литературная игра сразу за всех.

«… история наша <…> совершается собственным, ей одной предызвестным чередом. Происходят какие-то события, случаются известия, появляются люди — с одними мы встречаемся, с другими прощаемся. Обнаруживаются новые лица, возвращаются старые.  Кто-то из них ждет нас еще впереди, а для иных очередная глава оказывается последней, и больше они уже не появятся».

Анна Маркина
Редактор Анна Маркина. Стихи, проза и критика публиковались в толстых журналах и периодике (в «Дружбе Народов», «Волге», «Звезде», «Новом журнале», Prosodia, «Интерпоэзии», «Новом Береге» и др.). Автор трех книг стихов «Кисточка из пони», «Осветление», «Мышеловка, повести для детей «На кончике хвоста» и романа «Кукольня». Лауреат премии «Восхождение» «Русского ПЕН-Центра», финалист премий им. Катаева, Левитова, «Болдинская осень», Григорьевской премии, Волошинского конкурса и др. Главный редактор литературного проекта «Формаслов».