В издательстве «Семь искусств» (Ганновер) вышла новая книга Ольги Балла «Дикоросль», ставшая продолжением её сборников психологической прозы 2016 и 2018 гг. (об одном из них – «Упражнения в бытии» я писал, другой – «Время сновидений» – просто с удовольствием читал, и обе книги без преувеличения могу назвать своими настольными). Процитирую свои слова из рецензии на «Упражнения в бытии» 2017 года: «В мире литературном, – да что стесняться, в мире вообще, – Ольга Балла личность уникальная: не только интенсивностью проживаемого опыта, но и ненасытностью его осмысления и аккумулирования культурных реалий. Её критические тексты поражают сочетанием качества и скорости изготовления; её авторские сетевые тэги, под которыми размещаются жадно вбираемые ссылки – подлежащие анализу («под лапу») или ставшие результатом опыта уже осмысленного («трудофф плоды») – сделались частью внутрилитературного фольклора, который неотъемлем от особенной личности автораразработавшего собственную коммуникативную систему в сетевом пространстве. Система эта характерна подчёркнутым самоумалением – и вбиранием знаний, опыта, которое можно назвать форсированным ученичеством с последующей рефлексивной отдачей. На первый взгляд, такие мировоззренческие критерии исключают существование литературного критика в традиционно понимаемой модели: с его суждениями вкуса, раздачей оценок, склонностью к критическим обобщениям. Балла формирует новую модель книжного обозревателя – библиофила (или «библиофага», по её же, иронически-самоумаляющей терминологии), ориентированного на особый вид понимания – восприятие значимости явления, меняющее извне авторскую личность и находящееся в плоскости всё того же «продуктивного ученичества».
При этом едва ли не самая интересная мне область работы Ольги – это её заметки из Живого Журнала, посвящённые работе, её метафизике, её психологическим аспектам, во многом из подобных текстов, самоиронично именуемых Ольгой «дикописью», и составлена новая книга, как и две предыдущих. При этом Ольга Балла, наверное, единственная, кто пишет об этом сегодня, и уж точно единственная, кто пишет об этом с такой регулярностью. Ещё один аспект профессиональной жизни Балла, интересующий меня, – это приверженность основной работе – критической и редакторской. И то, с каким фанатизмом Балла отдаёт этому делу время и силы, – вызывает восхищение на фоне всеобщей разбросанности (ладно, многоаспектности). Восхищение, я бы сказал, на грани зависти.
Потому и наш диалог не мог не коснуться трудоголизма – и его психологических аспектов; смысловой наполненности занятий литературного критика – и его метафизического опыта; а также корней, из которых и произросла профессиональная самоидентификация Ольги Балла.
Борис Кутенков

 


Б. К.: Когда я осторожно (зная Вашу занятость) спросил: «Вам вообще, если честно, хочется дать интервью или это будет новая тягость?» Вы, Ольга, сразу же ответили воодушевлённо. Надо сказать, что на предложение написать рецензию Вы отнюдь не всегда откликаетесь столь охотно. Почему?

О. Б.: Ну какая же тут тягость! Не говоря уж о том, что интерес к моей персоне мне всё-таки лестен, – я бы, честно сказать, не предполагала, что способна его вызвать – ни качеством своих писаний, ни их количеством. Но чужая точка зрения тем и интересна, что она другая и неожиданная, – будем воспринимать этот разговор как форму рефлексии. А по сравнению с рецензированием это действительно несопоставимо проще – хотя бы уже потому, что принципиально свободнее. Рецензия – это когда понимаешь чужое, – что всегда требует усилий, концентрации, самопреодоления. А своё выговаривать легко – его всегда как-то уже знаешь, даже если ещё не сформулировала. На самом деле своё обычно тоже понимается и узнаётся лучше всего в процессе выговаривания – а особенно хорошо в процессе выговаривания письменного. Так что вперёд!

Б. К.: А что для Вас вообще значит это «письменное выговаривание»? Помните ли Вы момент, когда стали предпочитать писание рецензий и коммуникацию с текстом остальным видам общения? Или я ошибаюсь и тот образ, который складывается у читателя Вашего Фейсбука (забираемые «под лапу» многообразные ссылки – для чтения, саморазвития, познания нынешней литературной ситуации) и Живого Журнала (психологическая проза) – это всё же только одна грань Вашей натуры? И, возможно, «книжный» человек в беспрестанной работе, очень одинокий, совсем не противоречит другому, коммуникабельному и даже, может быть, компанейскому? Вообще, как для Вас соотносятся понятия «коммуникация с рецензируемым текстом» и «одиночество»?

О. Б.: Ну письменное выговаривание это именно и значит: думать письменно, буковками на бумаге / мониторе, а не устно и не в голове (смайл). Тут ещё важно то, что когда пишешь, ты эту мысль в процессе становления подробно видишь, во всех её шероховатостях и извивах. – Прямо вот поворотного момента не помню (скорее всего, его и не было. А вот кошмар детского сада, где надо было коммуницировать, помню хорошо), но предпочитала всегда – уединение и молчание, письмо и чтение всему остальному, – всё остальное слишком плохо получается. Общаться я никогда не умела, и в начале жизни ещё мучительнее, чем теперь, долго и упрямо себя этому учила, потому что ну нельзя же так. Кое-чему научилась, конечно, – но всё равно с общением связано чувство принуждённости и несвободы, прямо телесного даже напряжения (и, шепну по секрету, чувство своей глубокой второсортности, – этого как-то совсем не получается любить, даже если примешь и смиришься).

Коммуникация же с рецензируемым текстом – это такая замечательная коммуникация, которая делает человека неодиноким, не разрушая уединения. Текст, конечно, требует усилий, и спасибо ему за это, без усилий человек (ну, если он я – точно) аморфен, – но на текст не надо производить впечатление (слава Тебе Господи), ему не надо нравиться, не надо думать, что ему сказать, чтобы быть ему интересной и не наскучить, его не надо бояться обидеть своей неловкостью. Это прекрасный вид коммуникации, и чтоб он у нас всегда был.

Он прекрасен ещё тем, что в общении с текстом твоя персона имеет минимальное значение. Она счастливо избавлена от необходимости самоутверждаться, самовыражаться, оправдываться. Она может (и даже должна) спокойно и свободно стянуться в точку восприятия, в точку восприимчивости, заниматься не собой, а текстом. В общении с людьми это тоже самое лучшее и свободное: обратиться в слух, слушать, внимать, сочувствовать (из всех практик общения это самая освобождающая), но тут от слушающего всё-таки требуется реагировать в режиме реального времени и всегда есть опасность отреагировать «не так», обидеть, ранить и т.п. Так что с текстами всё-таки свободнее.

Компанейство – ужас-ужас. Больше всего люблю людей, с которыми можно хорошо молчать. (В основном-то я думаю и чувствую, что мне нечего людям сказать – такого, что было бы для них важно и интересно. С текстами такой проблемы нет никогда.)

Книжная полка Ольги Балла // Формаслов
Книжная полка Ольги Балла // Формаслов

Б. К.: Можно ли говорить здесь о некоей биографической «вынужденности»? Скажем, кого-то безответная любовь закаляет и позволяет сполна реализоваться в чём-то другом, отринув тяготение к взаимности. А Ваши сомнения в себе, доходящие до самоуничижения (заметил, сколько слов с обращённой к себе отрицательной коннотацией: «второсортность», «неловкость», «принуждённость», «несвобода» в простом ответе о «письменном выговаривании» – что не может не свидетельствовать о психологических, даже невротических истоках Вашей любви к делу), – про них можно сказать, что именно они привели к блестящей критической карьере?

О. Б.: Ну, если это так (честно сказать, большого блеска тут не вижу, но не будем кокетничать; отдаю себе отчёт в том, что это в значительной степени – в глазах смотрящего), будем считать, что это – тот стебель, который пророс из тёмного корня. И любезная сердцу моему космизация хаотического (смайл).

Не говоря уж о том, что, понятно, у всего человеческого есть психологические истоки, никуда мы от них не денемся. – Ну, лучше всё-таки (да и вообще интереснее) их как-то конструктивно перерабатывать, чем сидеть и предаваться страданьям.

Между нами говоря, я даже не очень верю в полноту самореализации как таковой, – не моей собственной, а вообще. И не только в возможность её, но, что важнее, в самую её ценность: может быть, и реально перегнать себя в функцию без остатка, соскоблить в себе питающую почву прямо до камней, – но всё-таки, чую я, куда плодотворнее – и ближе к полноте человеческого – когда при всех саморастратах остаётся ещё нерастранжиренный тайный запас: жизни, потенциала, чего угодно, – некоторый пузырь несбывшегося, воздухом которого мы тайно дышим. Несбывшееся – великая вещь.

Б. К.: В Ваших словах об отсутствии «большого блеска» слышится самоумаление, которое мысленно возвращает меня к началу интервью. И всё же, зная Вашу честность, не могу поверить, что слова: «не предполагала, что способна его [интереса] вызвать – ни качеством своих писаний, ни их количеством», – зная качество и количество написанного Вами, – всего лишь кокетство. А потому спрошу: эти сомнения в себе имманентно Вам присущи? И могли бы Вы назвать их двигателем всего процесса? А если конкретнее (про количество-то понятно, всегда хочется большего), действительно ли Вас что-то не устраивает в качестве Ваших рецензий – и в какую сторону Вы хотели бы меняться?

О. Б.: Честное слово, было бы глупо кокетничать в мои печальные лета, довольно уж и иных наделанных глупостей. Если откровенничать, то мне действительно очень издавна знакомо (вполне обоснованное) стойкое чувство неудачничества, того, что жизнь валится из рук и что руки совсем не так складны и цепки, как стоило бы, – и да, конечно, это стимулирует к тому, чтобы что-то с собой всё-таки делать, другой себя не дадут, будем работать с имеющимся материалом. – Единственный ли это корень всего процесса? – Ну, такой редукционизм мне тоже не мил, – ведь бывает же (и постоянно бывает) и просто интересно; есть и азарт проживания текстов, азарт мышления и высказывания. Связанный со всем этим внутренний огонь.

А если говорить о мечтаемом, то на самом деле было бы славно написать что-нибудь большое и медленное, какое-нибудь многоохватывающее обобщение по большой и интересной проблеме – а не размениваться на много летучих текстиков, повинуясь внутреннему зуду и разного порядка внешним необходимостям. Вот это было бы настоящее. Но раздирает, раздирает же.

Б. К.: В принципе, я и догадывался о таком Вашем представлении о себе. Наверное, амбициозного человека, разменивающего себя на множество разных текстов, просто не может не грызть тоска по большой работе – скажем, диссертации или роману. Но мой следующий вопрос о другом. Что Вы могли бы сказать тем, для кого критический текст – работа, не оправдываемая, увы, финансовыми вложениями? Тем, кто не столь мудр, чтобы оценивать эту работу с коммуникационной, психологической точки зрения? То есть тем, кто придерживается более прагматичной – и, я бы сказал, менее мудрой – позиции по отношению к своим литкритическим занятиям.

О. Б.: Ох, без финансов… Хотела было воскликнуть – а зачем тогда, но сразу же, ещё до восклицания, поняла, зачем. Я и сама многое делаю без них (слишком, увы, многое, я бы сказала, не по разуму).

Понятно, что если мы, работая, не решаем финансовых задач, то решаем какие-то другие. Попробуем перечислить некоторые. Скажем, самообразование, расширение кругозора, наработка каких-то навыков, которых, чувствуется. недостаёт. Прояснение для себя каких-то проблем (что, как известно, лучше всего – письменно). Удовлетворение потребности высказаться по каким бы то ни было вопросам (или в таком изящном варианте: к некоторым книгам и некоторым авторам просто хочется иметь отношение, быть с ними в одном потоке жизни, – поэтому пишешь о них независимо от того, заплатят за это или нет). Компенсация чувства собственной недостаточности в каком бы то ни было отношении. Желание уйти в напряжение, связанное с работой (то есть как бы конструктивное) от тревог и печалей более глубоких, на причины которых у тебя нет возможности влиять. (В общем, честно говоря, это такой вариант очень благовидного самообмана, самогипноза. Кто-то утешается алкоголем, кто-то романами, кто-то азартными играми, кто-то экстремальным спортом, – куда краше, казалось бы, работой!). Увеличение чувства интенсивности жизни, наконец. А есть ещё и такой мотив: сжигаешь себя, потому что чувствуешь, что быть собой в своей эмпирической данности слишком невыносимо, – и почему-то, как ни странно, сжигать себя легче, чем, скажем, планомерно и конструктивно исправлять или хоть компенсировать свою мучительную данность. Опять же: кто-то алкоголем, кто-то азартными играми… Дионисийское, так сказать, оказывается привлекательнее и в конечном счёте проще аполлонического, – хотя, воплощаясь в работе, оно ещё и надевает его маску.

В моём случае, например, действуют все названные мотивы; я бы не исключала, увы, и тёмных: тщеславия, тем более отчаянного, что понимаю, что ничего из себя не представляю, а представлять хочется, а всё, что я до сих пор понаделала, не видится мне ни весомым, ни вообще достаточным. Тут бы смириться и успокоиться. Но нет.

Тут я в утешение себе внутренне декламирую из Владимира Сергеевича Соловьёва – имевшего в виду, конечно, совершенно другое, но тем не менее:

Свет из тьмы! Над тёмной глыбой
Вознестися не могли бы
Лики роз твоих,
Если б в сумрачное лоно
Не впивался погружённый
Тёмный корень их.

Я чувствую, у нас с Вами получается разговор двух трудоголиков о трудностях, мотивах и преимуществах такой жизненной позиции. Хотя в своём случае я бы говорила уже о трудобесии. Мне уже по ночам почти одни тексты и снятся, причём даже не мои, а авторские, редактируемые. Характерные сюжеты кошмаров: мне прислали текст, а я о нём забыла, и страшно стыдно перед автором; ищу нужный текст и не могу его найти… И это, увы, реальные сюжеты. Вообще, опыт показывает, что набирание большого объёма обязанностей совсем не идёт человеку на пользу, особенно если он не умеет с ними справляться. Просто разрушает личность многообразно и разными средствами – от постоянного напряжения до постоянного же чувства вины. Не говоря уже о сжигании ресурса, который и так вообще-то ограничен.

Б. К.: Человеку не идёт, но делу-то наверняка может идти при правильной самодисциплине…

О. Б.: Делу-то – может быть, – хотя сомневаюсь, что делу может пойти на пользу разрушенный исполнитель, – он ничего качественного не сделает. Не говоря уж о том, что всё-таки не человек для дела, а дело для человека. А то ведь оно нас сожрёт и не облизнётся. Чем дольше живу, тем всё яснее мне такая очевидная банальность, что жизнь первее и драгоценнее работы.

Б. К.: А давно ли Вы пришли к этой, в общем, здравой, но пока не очень близкой мне (в силу разграничения «жизни» и «работы») мысли? Вообще, кажется ли эта мысль Вам общечеловеческой, связанной с мудростью, с определённым этапом возрастного проживания – или всё-таки она скорее Ваша, личностно выношенная? И – можно поподробнее об упомянутом разграничении?

О. Б.: Ой, это я неудачно и неточно выразилась. Работа ещё какая жизнь!! Она – жизнь, возведённая в степень; она даже сердцевина жизни (как всё ещё кажется), – чисто структурно: там структуры (бытия, чего ж ещё) плотнее и сложнее всего. Но она не вся жизнь (как с изумлением всё-таки приходится открывать). Есть разные модусы жизни, и работа – только один из них. Существуют прекрасные области, например, нецеленаправленного созерцания. Может быть, они соотносятся с работой примерно как вдох и выдох. Невозможно жить на одном только вдохе. В работе – как устойчивый её признак – всегда есть преодоление того или иного материала. Работа – систематическое усилие, а где усилие – там всегда преодоление. А есть области жизни, где мы позволяем бытию – быть, ничего не преодолевая. Области доверчивости, что ли. Вот если о разграничении – граница между работой и не-работой проходит между этими областями: преодоления и доверчивости.

Давно ли я к этому пришла… ой, наверно, недавно. Где-то после пятидесяти начало понемногу проясняться, – думаю, с естественным убыванием сил: всякий возраст показывает нам и мир и нас самих под некоторым новым углом.

Вряд ли понимание этого простого и ясного обстоятельства связано с мудростью, скорее просто с усталостью. Но усталость мудрая штука: она открывает человеку глаза на то, на что самодовольная полнота сил держит их плотно закрытыми.

Б. К.: Вы подтвердили мои догадки о неправомерности разграничения «жизни» и «работы». И правда, не могу поверить, что, ежедневно проживая опыт героев книг, внимательно Вами анализируемых, Вы не живёте. Однажды, читая Вашу рецензию в «Дружбе народов», на сборник Вадима Муратханова, я заметил очень защищающую, материнскую интонацию – в рецензии не было ссылок на предыдущие тексты, но это чувство словно бы стояния на страже книги было уловлено мной очень явно. Вы разделяете это моё наблюдение? Если да, от кого и чего защищаете книгу/автора – от невнимательного прочтения, от нечтения вообще?

О. Б.: Хм, я об этом не думала, но очень вероятно. (Что проживание книг – это интенсивная жизнь, тут и сомнения никакого нет, просто она в этом всё-таки не вся.) Мне вообще мила защитная позиция – просто в силу того, что очень уж чувствуется и знается уязвимость всего сущего. Невнимательное прочтение и нечтение – это ещё не самое страшное, а вот прочтение неблагорасположенное и злонамеренное – от этого уже, пожалуй, защищать можно и стоит.

Б. К.: Тут можно перейти к поведенческим паттернам. Такое поведение – бережное – значительно отличает Вас от большинства деятелей литпроцесса. Хотя, признаться, многим из наших коллег я тайно завидую (что не мешает «в каждого тайно влюблён»). Держа этическую планку не слишком высоко, можно не здороваться в письмах, принимать все публикации, которые для тебя делают, как должное, а потом резко ответить, что не пишешь без гонораров,  на просьбу написать рецензию или отзыв для твоего раздела, или раздражённо сослаться на занятость. Вам такое в принципе не свойственно, непредставимо для Вас. Я бы сказал здесь не только об отсутствии высокомерия, но и о какой-то свойственной Вам жертвенности по отношению к делу и об её, жертвенности, метафизической правоте.

О. Б.: Ну, по тёмным корням этой жертвенности я уже прошлась – и похлеще бы надо. А люди – ох, это вообще жестоко трудно. Я бы сказала, в работе это вообще самое трудное, что может быть (в тысячи раз труднее, чем иметь дело с буковками как таковыми): слишком велика – и слишком неустранима – возможность оказаться виноватой, – обидеть человека, чем угодно – и совершенно ненамеренно: грубой редактурой (есть люди, которых это страшно травмирует), невниманием, той мучительной ситуацией, когда, действительно, пришлют тебе текст, а ты о нём забудешь… Мучительно отказывать авторам, всё равно, от своего ли имени, от главного ли редактора, – особенно если сама просила человека написать, а текст по какой бы то ни было причине не подошёл. Всё время чувство, что режешь по живому. Никогда не знаешь чужую степень чувствительности и всё время боишься. Это для меня человек, скажем, один из сотни авторов, а для себя-то он единственный, он в этот текст вложил время и силы. Редакторская работа настолько пропитана ответственностью и вообще этикой, что знал бы я, что так бывает, когда пускался на дебют. Мне куда проще и свободнее писать самой (даже если это будет означать дэдлайн каждый божий день), чем заказывать тексты другим, контролировать выполнение да ещё отказывать при необходимости. Но сама же всего не напишешь.

Б. К : И в этом чувстве тоже метафизически правы. И этически.

О. Б.: У меня тут совсем нет чувства правоты, тем паче метафизической; скорее как раз наоборот. А вот чувство теневой стороны многих обязанностей очень даже есть: непременно, почти гарантированно что-нибудь забудешь. Трудно всё контролировать одинаково качественно – да вообще невозможно. Печаль непреходящая.

Б. К.: А ежедневник совсем не помогает?

О.Б.: Только им и спасаюсь, – но есть ведь и такая фишка: забыть записать; забыть прочитать записанное… Спасает только жёсткий последовательный педантизм – от природы мне не свойственный абсолютно: сразу же при поступлении текста записывать – когда поступил, в какой номер планирую, и иметь списки перед глазами. Как только я это стала делать – а я стала – сделалось ощутимо легче. Но можно отвлечься и забыть записать – и тогда жди катастрофы. Моя предшественница в «Знамени» Анна Кузнецова, работавшая на этом месте много лет, не вела вообще никаких списков, всё держала в голове и работала безупречно. Для меня в этом есть что-то сверхчеловеческое: иное, существенно более высокое, чем моё, качество личности. У меня даже нет сил этому завидовать: слишком недостижимо, иная антропология. Хотя всё-таки завидно. Очень хочется точности, ясности, чистоты.

Записки Ольги Балла // Формаслов
Записки Ольги Балла // Формаслов

Б. К.: Но Вы упомянули о ситуации «мучительного отказа авторам» и о Ваших метаниях в этой связи. Интересно остановиться на этой весьма близкой мне проблеме. Вы, насколько я понял из Ваших слов, отказывать вообще не любите – в силу, наверное, того Вашего свойства, которое отметила Ваша коллега Наталья Иванова после вручения Вам премии «Неистовый Виссарион»: «Она неистовая по плодовитости. По

темпераменту – нет, никак не неистовая, она очень мирная». Ваша упомянутая предшественница Анна Кузнецова была более жёсткой на этом поприще. И, казалось бы, общепринятое (может, и стереотипное) представление о профессионализме предписывает редактору отдела критики именно такие качества – твёрдость, разборчивость, умение фильтровать книги, а значит, и рецензии на них по критериям качества. Как – с Вашей бесконфликтностью – Вам работается редактором? Часто ли возникали ситуации, когда приходилось стоять на своей принципиальной позиции, и часто ли приходилось идти на уступки?

О. Б.: Ох, отказывать не люблю, но приходится, не будешь же публиковать всё подряд.  Да, мне это трудно, мне вечно думается, что я обижаю человека. Говорю же, трудно работается, мне проще самой написать. Но в конце концов отказывать можно и в мягкой форме. Когда это исходит не от меня, а главный редактор не принял – разумеется, легче (типа не моя ответственность), но ненамного.

Я хорошо отдаю себе отчёт в том, что между бесконфликтностью и конформизмом границы практически нет или она исчезающе-незаметна. Тут я на свой счёт не обольщаюсь, я физически не выношу конфликтов, мне от этого буквально физически плохо (впрочем, когда уступаю тому, с чем я не согласна, – мне ничуть не лучше), проще уйти из ситуации вообще. Это плохо на самом деле, это прямой путь к конформизму и даже он сам. – Я не припомню ситуаций, когда надо было бы отстаивать какую-то мою принципиальную позицию, – ну как: «Простите, ваш текст нам не подходит» – а мне в ответ: «Нет, возьмите»? Зато были ситуации, когда текст кажется мне приемлемым, а главный редактор его не берёт. В таких случаях я стараюсь найти тексту другое место для публикации, – слава Богу, печатных и электронных изданий к нашей радости немало.

Б. К.: Это настоящее редакторское подвижничество – пристраивать в чужие издания не вышедшие в Вашем разделе тексты. Но Вы сказали об усталости и «самопреодолении». Эта тема мне тоже очень близка – и интересны её «возрастные» корни как более молодому человеку… Вы видите свою усталость как больше возрастную – или всё-таки проистекающую от избытка дел, добровольно (ли?) на себя взятых?

О. Б.: Я думаю, две этих причины умеют прекрасно и гармонично сотрудничать друг с другом! Тем более когда они даны одновременно – поди-ка их раздели. Но вообще скучным голосом старшего товарища могу вам признаться, что многоделание имеет свойство изнашивать человека и истощать его плодородную почву, что сам возраст, наверное, делает всё-таки не с такой скоростью. Более того, у меня есть тайное подозрение, что возраст как таковой, простое накопление лет, памяти и опыта эту плодородную почву скорее наращивает.

Б. К.: И всё же хочу спросить: что держит всё-таки столь много лет в рамках дела, которое причиняет, судя по всему, не только удовлетворение?

О. Б.: Ну, во-первых, это ещё и просто интересно (интерес – это больше и важнее удовлетворения как такового: есть и такая вещь, как вызов, который самолюбие велит принять), а в-и-того-более-первых, писать – это то, что я умею лучше всего остального. Я ещё в детстве задумала себе такую работу, при которой можно было бы читать, писать и ездить. То есть в идеале это журналистская работа; с «ездить» не очень получается, издания, в которых я работаю, не посылают в командировки (в «Знание – Силе» ездила за свой счёт, да ещё и сама придумывала, куда. В последние два с лишним года, с появлением в моей жизни ещё и «Знамени», это уже не очень удаётся), – а вот читать и писать – это всегда. То есть это вполне себе исполнение одного из проектов начала жизни.

Б. К.: Но, исполняя этот проект, Вы жалуетесь на постоянные дедлайны, в которые себя загоняете, на то, что Вам тексты иногда в кошмарах снятся, на раздражённых редакторов, которые требуют текстов и обижаются, что не успеваете чего-то. А избыток изданий, с которыми Вы сотрудничаете, и прям велик, коль Вы можете что-то забывать или не успевать при Вашей (свидетельствую как редактор, работавший и работающий с Вами в четырёх – уже  –  изданиях!) безупречной дисциплинированности. Но со стороны, надо сказать, такая профессиональная жизнь выглядит успешной: Вы востребованны, Вам удалось наладить сотрудничество с самыми разными изданиями (среди Ваших публикаций – как многочисленные толстые журналы, так и сетевые издания, как «НЛО», так и журнал «Аэроэкспресс»). Интересно, как это выглядит изнутри.

О. Б.: Вообще, жаловаться стыдно, и я надеюсь, что делаю это хотя бы сдержанно. Но пожаловаться на то, что сама виновата, – сам Бог велел. Ибо сама и виновата. Тут пожаловаться значит одновременно и повиниться, а вот это уже правильно (смайл, но скорее от застенчивости, потому что действительно думаю, что так оно и есть).

Честно сказать, изнутри это выглядит как жизнь в постоянном напряжении, – у чего, конечно, есть как тёмные, так и светлые стороны. Это жизнь без пустот – но и почти без сброса напряжения. И это внутренне яркая жизнь.

Тут ещё стоит добавить, что при таком режиме существования – который обостряет всё, что только можно, – особенно остро, благодарно и сладко чувствуются моменты свободы, ситуации, когда можно напряжение сбросить (ну, скажем, не надо сдавать текст к завтрашнему утру, можно послезавтра), когда вообще можно медлить и заниматься необязательным. Сладость просто жгучая. Так всегда ценится то, чего мало, это вполне очевидно.

И практически нет рутины. Всё время новизна, постоянно новые задачи. Это не так приятно, как принято думать (я вообще склонна в глубине души рассуждать о травматичности нового – к которому нет готовности, иначе оно никакое не новое), но да, это интересно – и это тонизирует. Понятно, что оборотная сторона этого вечного тонизирования – усталость, но никакая оборотная сторона немыслима без лицевой.

Б. К.: И всё-таки чего больше в Вашем профессиональном самоощущении – мазохистского удовлетворения, тягот или удовлетворения чистого? Вообще, возможно ли счастье без этой муки, которую Вы навешиваете, кажется, на себя осознанно?

О. Б.: Больше – ну когда как; я бы сказала, эти два начала – в постоянной борьбе друг с другом (их соотношение не статично, но динамично) и друг без друга себя не мыслят. Что до навешивания и увеличиваемой им тяжести – то оно позволяет сделать жизнь ощутимее, весомее. Что же до счастья, то, по моему давнему, для себя, определению, счастье – это полнота жизни. Так это же как раз она!

Б. К.:  И как же в этой полноте соотносятся у Вас столь сложные и противоречивые (на первый взгляд, – а по мне, взаимосвязанные) чувства, как «радость» и «самопреодоление»?

О. Б.: Они очень часто совпадают, на самом деле. Самопреодоление – это всё-таки (ну, в моём случае) торжество над хаосом, косностью, аморфностью, наконец, и над собственным бессилием: справишься с чем-нибудь, о чём, начиная, думаешь: ну ни за что не сделаю! – и чувствуешь себя сильнее и осмысленнее хотя бы чисто ситуативно.

 

Борис Кутенков
Редактор Борис Кутенков – поэт, литературный критик. Родился и живёт в Москве. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького (2011), учился в аспирантуре. Редактор отдела культуры и науки «Учительской газеты». Редактор отделов критики и эссеистики интернет-портала «Textura». Автор четырёх стихотворных сборников. Стихи публиковались в журналах «Интерпоэзия», «Волга», «Урал», «Homo Legens», «Юность», «Новая Юность» и др., статьи – в журналах «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Вопросы литературы» и мн. др.